обращаюсь к вам с просьбой помочь председателю Cовета Российского гуманитарного научного фонда члену-корреспонденту Российской академии наук доктору филологических наук Юрию Леонидовичу Воротникову прочитать моё письмо, направленное ему 25 ноября сего года. Письмо было направлено Ю.Л. Воротникову в электронном и бумажном форматах. Согласно данным сервиса mail.ru почтовый ящик РГНФ послание принял; United States Postal Service (в данный момент я нахожусь в Питтсбурге) сообщает, что письмо благополучно прошло российскую таможню 9 декабря сего года в 23.07 и уже на территории г. Москвы. Вчера я звонил в РГНФ, где мне сказали, что ни электронного, ни бумажного письма они не получали, на вопрос же о факсе мне было дано два номера, один из которых оказался постоянно занятым в течение двух часов («ой, извините, мы не знали»), по второму в течение тех же двух часов сотрудницы всё никак не могли включить факсовый аппарат («а это вы снова звоните, да? - ну, перезовните ещё раз»). Мне это надоело, и я предаю письмо огласке. Пусть в РГНФ прочитают моё письмо хоть так.
P. S. 25 ноября, когда я впервые позвонил в РГНФ, Ю.Л. Воротников сообщил мне, что накануне, 24 ноября Вадим Месяц уведомил РГНФ, что не может передать переведенного на его контору гранта его научному руководителю, т. е. мне, так как я «скрылся в неизвестном направлении». Не думаю, что Вадим Месяц заигрался. В каком смысле? Человек, совершающий такое, знает о последствиях для себя лично.
«Ленинград» закончен.
Если бы меня попросили дать аннотацию, то я написал бы следующее:
«“Ленинград” соединяет в себе прозаическое повествование с языком поэзии, гуманитарного исследования и сильным документальным началом. Автор поставил перед собой задачу создать “целостное произведение” словесного искусства через прикосновение к архаическим пластам языка и сознания, через миф. Главные действующие лица обретают своё подлинное “я” на фоне, может быть, самой жестокой операции за всю историю войн – немецко-финской осады Ленинграда, точнее первых её месяцев (сентябрь 1941—апрель 1942). Произведений такой формы и жанра по-русски не существовало».
Объём 117 тысяч знаков с пробелами, то есть текстово скорее повесть, чем роман, если пользоваться понятными жанровыми определениями, хотя по разнообразию и насыщенности развития тяготеет к последнему.
В книжном варианте должно получиться довольно скромно. Учитывая, что это будет моя десятая книга, с удовольствием рассмотрю серьёзные издательские предложения.
Журнальная публикация такому тексту едва ли грозит. Московским литературным изданиям, в целом эстетически не продвинувшимся дальше «Русского богатства» Михайловского, моё едва ли по зубам. В любом случае, ни одной моей срочки не появилось на их страницах с 2001 года. Почему – вопросы к Барметовой, Василевскому, Чупринину. Я своему неучастию в эстетически неадекватных проектах рад.
Значит, книга?
Да и, может быть, самого нетрадиционного исполнения.
25 ноября 2009 г.
Жертвы массированной бомбардировки 8 сентября 1941 г. (одной из нескольких, бомбили каждые два часа) на углу Проспекта 25-го Октября и ул. Володарского.
специально для одного парижского лж-юзера, регулярно стыдливо заглядывающего сюда, дабы проверить, не написал ли я чего ещё, помимо 700-страничного тома, о его дедушке - шестикратном лауреате Сталинской премии.
[Где купить означенный том - тут.
Из издательской аннотации: "В новой биографии Сергея Сергеевича Прокофьева творческий путь гениального русского композитора показан в неразрывном единстве с его эмоциональными, религиозными, политическими поисками, с попытками создать отечественный аналог вагнеровского "целостного произведения искусства", а его литературный талант, к сожалению, до сих пор недооцененный, - как интереснейшее преломление все тех же поисков. Автор биографии поэт и историк культуры Игорь Вишневецкий представил своего героя в разных ипостасях, создав мало похожий на прежние, но вместе с тем объемный и правдивый портрет нашего славного соотечественника в контексте трагической эпохи".]
А ещё я дружу с теми, кто знал Стравинского. Я уже не говорю о родных и близких меньших светил XX века. Право, есть повод для беспокойства. Хотя музыка и не главный из моих интересов.
Дом четы Файнбергов
Недействующая синагога
Заброшенный дом
Львиные врата в ещё одну закрытую синагогу, выстроенную в 1923. Между прочим, внесённую в американский реестр национальных памятников
Она же с другой стороны улицы (ныне - т. н. чартерная школа)
28 июля, вторник, 18:00
Международный фестиваль камерной музыки "МУЗЫКА В ИЗГНАНИИ"
Выступают: лауреат международных конкурсов
А. Малкус (фортепиано), О. Вишневецкая (фортепиано),
художественный руководитель ансамбля "ХХ век" М. Ходина (скрипка),
лауреат международных фольклорных конкурсов Марлена Мош (вокал), И. Янаков.
Дом А.Ф. Лосева
Москва, Арбат, д. 33
V. Голос автора:
Вечером, когда мы возвращались с моря, дул сильный ветер,
пронизывая всех, сидевших на палубе.
Солнце стояло ещё высоко, жгло руки и щёки.
«Вечер» показывали только стрелки часов: по всем признакам был ясный день.
Вслед за снизившимся давленьем, послушная гравитации
не видимой глазу Луны,
вода подымалась в каналах, заливая ступени домов, площадь Сан-Марко (из отверстий в брусчатке, устроенных для водооттока).
Начался прилив – он редкость в такую пору – совпав с проясненьем мира в наших сердцах.
Это и будет уже беззакатный, вседлящийся день.
Кто родится потом к новой жизни,
в свете, под грохотание листвы венецианских платанов,
в прорастании смысла, в сплетении тел и сознаний,
вместе с солнечным ветром, всё ярче звучащим повсюду,
унаследует чистое, в огненном золоте, небо
и новую землю,
что гордо плывёт кораблём
среди закипающих вод.
III. Голос нового Адама:
Когда венецианская прохлада
покрыла мне лицо – так, что теперь и я
искал не флагов облачных парада,
не яркой точки огнебытия,
сверлящей мозг и не дающей сниться
тому, что веет жизнью наяву,
сомненья сердцу, как птенцов зегзица
дарящей, – тут я понял, что живу,
что рай есть рай – отсутствие вопросов,
жизнь у воды на крепнущей земле,
среди приморских сосен и наносов
песка, попевка птиц в дрожащей мгле;
и выступать из райского незнанья,
вкушать плодов – вот пред самим собой
позор. Так додуши же цепкой дланью
того, чьи кольца вьются под водой.
*
Того, чьи кольца вьются под водой
и оплетают Город тысячью каналов
не назовёшь страшным огнечешуйчатым змеем,
Кракеном, восстающим из дымных глубин
полного айсбергов моря, –
нет, он скользит не шурша, зеленеет у самых корней,
жадно глотающих воду солёной лагуны
и процветающих крепким шершавым платаном
в наполеоновских мягко тенистых садах,
среди оплывших скульптур возвышаясь листвою
в нотопись света, во́лнами мнущего воздух.
Он бежит от огня, он – ночное всезнанье лагуны,
его зренье под толщей воды дышит фосфором звёзд,
покрывающих горизонт от востока на запад,
когда яркокрылое скрылось за окоём,
и глаза видят лишь колыхание бездны,
проступающее сквозь созвездия
в Млечном пути.
*
В Млечном пути,
весь в сверкании глаз
пророс шелестящий платан.
Найдётся не скоро острый топор,
чтобы срубить его.
В широких ветвях платана того
угнездились все птицы земли.
Все рыбы воды скользят у корней,
все сердца бьются в крепком стволе.
Пока он шумит – плодоносит земля,
и не сходят с привычных орбит
планеты, желтеют от злаков поля
пока он цветёт и шумит.
II. Голос Венеции:
Я говорю из самой глубины
воды и неги, первого сознанья,
из теплоты, в которой вы вольны
дремать, не соскользнув за жизни грань, я
вам говорю, и стеблем голос мой
колеблется среди других движений
пустивших корни зренья под водой
и тянущихся в воздух поколений
ворвавшихся в сознанье городов.
Я среди них – меньшая цветолира,
из глаз и рёбер, струн и позвонков,
защёлкнувшихся в глубине надира,
где солнце полонённое спало.
Но вот уже подкатывает жарко,
и камень просветляется в стекло
предвосхищеньем знойного подарка.
Ещё толчок – и будет ваш покой
разбужен полыханием такого
огня, что над родительской водой
сожмётся в тело дышащее слово – –
отдаваясь звоном, расплывшимся по лагуне,
в плеске туманном огней и вёсел
с цаплями-вехами на мелководье,
иглами воткнутыми
в кожу воды, всю во вспугнутой ряби,
вспархивающими в гулком миганье
с пойманной рыбой.
Вот три возраста жизни:
полдень – в мозаиках львиных и рыке
залитого туманом солнца,
вечер – во вспархиваньях сонных цапель
и полночь – в скрипе канатов и звёзд.
Четвёртый возраст жизни – ты, стихия
волнения, щебечешь и блестишь,
настраивая струны мусикии,
поверх дробленья, вспыхивая лишь
из собственной змеиной, яйцевидной
утробы не свернувшимся червём,
а парусом расцветки непостыдной,
порывом первым стряхивая гром,
выпрастывая, словно из могилы,
жар солнцеокий, и плывут легки,
сквозь изумлённый вспорх чешуекрылый
из волн и пара, – праху вопреки
удары солнца.
для пяти солирующих голосов
Голосом автора:
Тот ураган, что пеплом стал в золе
коричневатой плошки Сан-Микеле,
а был гуденьем, слышимым земле,
и кровью, что текла в фантомном теле
радения, – теперь он сам фантом;
и предков хоровод у изголовья
топочет, словно подземельный гром,
с C-dur’ом «Tuba mirum» в послесловье:
там, где стена, предел.
Да, ты меня
когда-то научил, о соименник,
любить прорывы душного огня
в «Симфонии псалмов» твоих, и пленник
пылающих миров, где свет-Сварог
поит дождями стрел зерно, что в землю
зарыто, я и вырастил мой слог
и благодарно твой урок приемлю.
Срок возвращать – напором на напор –
учение, освобождать дыханье,
что билось в узком горле до сих пор,
и рвётся на приволье сознаванья.
P. S. На моей памяти монографический концерт из музыки Протопопова происходит впервые.
молекулярно-галакитические шёлковые нити аргентинца Томаса Сарасено в бывшем итальянском павильоне: 
Зацикленный на мумиях Египет:
Якобы революционный поп-арт из боливарианской Венесуэлы:
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
borkhers ):
Съемка - 6 июня с. г.
IV. Торчелло. Заболоченная лагуна
Голоса резных камней и мозаик:
Хищные львы внизу у дерев,
где в ветвях угнездились орлы, ястреба,
слышат, как прорастает света посев,
сокрушая личинки-гроба,
и павлины – те, что с наверший колонн
воду пьют из фонтанных чаш, –
тоже слышат крепчающий мерный тон,
чьим вскипанием не спугнёшь
райских птиц. То внутри эллипсоида из
лазури и белизны
в воскресения час смотрит в адское, вниз
Он – источник ветра и всякой волны,
из вселенской мандорлы, чья кровь в огонь
превращается, падая в ад.
Свет достиг апогея. Исчезла тень.
Ангелы в гнутые трубы трубят.
*
В лазоревом облачении,
в ярком золоте солнечных ветров,
пронизающих мир,
Матерь держит в руках младенца.
Рядом – двенадцать свидетелей,
попирающих травы
расцветшей
тёплой лагуны.
Ветер солнца слепит им глаза,
оплавляет одежды,
заливает уши
всё возрастающим гулом,
колебанием жара,
который везде и нигде.
*
Гавриил с Михаилом в одежде царей
подымают каждый в одной руке
по копью, а в другой по сфере хрустальных морей.
Ниже них – на материке
веры сонмы сонмов – тоже каждый с копьём –
на земле, не на топких, в траве, островах,
что в лагуне морской нанесло песком.
Ещё ниже – познавшие страх
звери извергают из смрадных чрев
воскресающие тела,
и пучина вод отдаёт страшный сев,
что когда-то сама пожрала.
Даже хищникам гор и змеям пучин
внятен мерный, ультразвуковой
пронизающий до самых глубин
ветров солнечных трубный вой.
И сворачивает ненужных орбит
свиток ангел, пока другой
гарпуном кипящих в смоле разит.
Алый отблеск плывёт над смолой.
И от вышних до раскалённого дна
изменяется мира строй,
и фигура Судящего всем видна,
что стоит над землёй и водой.
Из наших экспонатов хороши были наполняемая кровью и нефтью "Ника" Молодкина и дадаистически раскрашенная подлодка Пономарёва, пригнанная по каналу к Ка Редзонико.
Поэтому не жалею, что мы с Ольгой вместо церемонии вручения наград и вечеринки поехали в дальнюю часть Венецианской лагуны, где на пустынном ныне острове Торчелло стоит византийский по архитектуре и времени строительства Храм Вознесения Богородицы с самыми лучшими православными по образности мозаиками вознесения, учителей Церкви и Страшного суда, какие можно найти на севере Италии. Я был там последний раз много лет назад, когда на Торчелло жило 11 человек, паслись коровы, но зато имелся страшно дорогой ресторан (теперь их пять) для любителей посещать такие вот заброшенные уголки.
Наполеон хотел взорвать Храм Вознесения. Уничтожь его и Сан-Марко - и от Венеции уцелеет одна оболочка. Не вышло.
Венеция (город, а не часть "Европы") остаётся волшебным, самым лучшим городом, и сердце её бьётся ровно.
К вечеру, когда возвращались на катере, был прилив - дул ветер с моря, опустилось атмосферное давление и гравитационное воздействие Луны начало заливать водой улицы вдоль каналов и площадь Сан-Марко. Сколько раз здесь бывал, вижу впервые.
Profile
- stikhoslov
- stikhoslov
- "На запад солнца"
Syndicate
